Prokstovo.info: Литературное Кстово
Литературное Кстово

В лихую годину

Помню, жила у нас в поселке во время войны разбитная продавщица лет сорока, крикливая и, несмотря на свою отечную полноту, подвижная и по-мужски сильная, хваткая. Назову ее тетя МОТЯ, т. к. настоящее имя забылось. Отоваривала она в продовольственном магазине карточки ржавой селедкой или солью. Однажды, когда подошла наша очередь, Мотя сыпанула две горсти соли и приложила к пакету палец, мама вежливо попросила ее:

– Руку уберите, пожалуйста!

– Ну ты! Благородное Исчадие Ада! (Она всех так обзывала, когда злилась). Не суй свой тощий нос, куда не надо! А то прищемят!

Длинная, измученная очередь вмиг взорвалась.

– Хапуга! Сынка при магазине держишь! Кормишься за наш счет, а наши сыны знаешь ли где?!

Мотя позеленела. Странно было видеть ее обычно красное лицо таким. Она пошатнулась, как от удара, и тихо выдавила: "Уйди! Гирей тяпну – убью!" Мама побледнела и, ни слова не говоря, вышла. Я стояла и в упор смотрела на продавщицу. Я знала: дома нет ни солинки! Она завернула жидкий кулечек и бросила на прилавок. Я отдала ей один купон, деньги и вышла. Мотя невзлюбила нас.

Пашеньку, ее сына, я знала. Был он парень лет девятнадцати, длинный, тощий и вялый, на вид глуповатый, но на мать покрикивал бойко:

– Ну, колода! Пошевеливайся! – понукал он, взваливая ей на спину мешок соли. И она, не обращая внимания на его окрики, ворочала за него мешки и бочки, как игрушки, выматывалась до предела. Лишь бы грузчику, ее сыночку, было полегче. Круглое и потное ее лицо багровело, глаза становились из серых какими-то размытыми, как мутный огуречный рассол. Солеными огурцами и квашеной капустой она торговала в дощатом ларьке. Стояло это темно-зеленое сооружение недалеко от магазина во дворе. Мы пятеро-шестеро детей от семи до десяти лет вечерами часто играли здесь. Распродав бочку огурцов, тетя Мотя выкатывала ее и, опрокинув ее на бок, сливала остатки рассола в канаву.

Мы, обступив ее, канючили: "Не выливай! Дай попить, тетя Паша!"

Ни разу не вняв нам, она каждый раз кричала на весь двор трубным басом:

– Пошли вон! Исчадия Ада!

Люди военной поры помнят: соль, крупная, грязновато-серая, была дома не всегда и не у всех!

Ненадолго хватило нам кулечка соли. И вот однажды зимой мама ушла куда-то через Оку на Мызу. Пропадала два дня и вернулась ночью, облепленная снегом и инеем. Я впустила ее в коридор. Мы с тетей Агашей, соседкой по коммунальной квартире, помогали ей стягивать лямки котомки. Руки ее не сгибались, стылые губы, сизые от мороза, не разжимались. Но вот снег сметен со спины и головы. Мама еще тяжело дышит и оттаивает с ресниц. Мы идем в комнату тети Агаши, т. к. без мамы я ночую у нее: своя не топлена. Валенки обледенели и гремят. На буржуйку, это доброе чудо-печку военного времени, ставим кастрюлю с водой, чистим картошку. Мама греет пальцы над малиновым боком печки, улыбается, глядя на нашу суету.

Мы не спрашиваем, знаем: есть соль.

Как неповторимо вкусна с пылу-жару картошка с солью вприкуску!

Но судьбе угодно было подшутить над нами еще раз. Зимой 43 года барак, где жила тетя Мотя с Пашкой, сгорел от фашистской зажигалки. Помню, как с шумом выбрасывались, будто взрывались, горящие опилки и раскаленными искрами сыпались вниз. И вот их поселили у нас на кухне.

Огромная, не топленная за время войны ни разу, сырая, почерневшая, она напоминала погреб. Тетя Мотя не давала маме проходу, ходила за ней по пятам и пилила: "Загубила фатеру, Исчадие Ада, белоручка проклятая!"

В нашей кухне жить было нельзя: зимами она промерзала насквозь. Стены покрывались сантиметровым слоем снега и мороженое окно почти не пропускало свет. Лишь солнечным днем кухня сверкала снежными алмазами, а на полу у раковины, на льду, я училась кататься на коньках. Мама пыталась с Мотей объясниться, говоря, что дров негде купить. Мотя презрительно щурилась и ругалась. Дровами, которые мы, как семья фронтовика, получали, нельзя было протопить нашу и т. Агашину комнаты и кухню. По ночам ходили мы втроем, захватив рукавицы, железные щипцы и ведро, на железную дорогу. У водокачки поезда останавливались, заливали воду, из топок выбрасывался пепел. В этом пепле мы тайком выискивали несгоревшие куски каменного угля. Но кухню все равно топить не могли. Но Мотя ругала нас на чем свет стоит. Жаловалась на нас и скоро съехала, получив комнату в соседнем доме. Тетя Мотя ворочала соль, которая шла на вес золота, мешками. И ей было не понять, как могли мы жить в таком холоде.

Как-то в минуту добрую посоветовала она маме бросить "пустую" работу в госпитале, где мама работала бесплатно, за рабочую карточку. А мама не могла уйти: отец был на фронте.

Бедная, милая, терпеливая моя мама! Она жалела меня и старенькую, одинокую тетю Агашу, молча сносила холод, усталость, голод, терпела наскоки настырной Моти.

Тетя Агаша возмущалась:

– Ты что от нее терпишь? Она же воровка!

– Мы тоже уголь ночью берем!

– Но он же брошенный!

– Все равно! – неумолимо утверждала мама. – Не Мотя – война виновата!

– Терпеливая ты, Маруся! Тихая очень! Надорвешься! Хоть бы поплакала когда или поругалась, как люди!

Но мама молча, без жалоб тянула лямку за коренника в нашей квартире.

Мальчишки и девчонки решили отомстить Исчадию Ада. Так мы прозвали Мотю. Решили ночью оторвать доски у ларька и укатить бочку с огурцами. Я запротестовала, они настаивали. И вот однажды вечером Павлик и Юра, пошептавшись, разошлись по домам. Я затаилась в подъезде.

Они шли, крадучись, с ломиком и ведром. Я вышла и встала перед ними.

– Мстители! – ехидно сказала я. – Чего удумали? Из-за ведра огурцов в колонию захотели!

Они отпихнули меня и двинулись к ларьку! Я крикнула вслед:

– Идите! А я пойду к ней и приведу ее сюда! – и шмыгнула в ее подъезд. Они бросили ведро, лом и за мной! Но дальше крыльца не пошли. Я поднялась на второй этаж и остановилась. Дверь в квартиру была приоткрыта. Свет горел в комнате тети Моти. Я вошла в коридор и увидела странную картину: мать сидела на полу перед сыном на коленях, обхватив судорожно его ноги в солдатских обмотках, глухо повторяла:

– Пашенька! Па-шень-ка!!!

Он пытался разжать ее пальцы! Ему пора было уходить, но он не решался оттолкнуть ее. Так и стоял, одетый по-зимнему: в ушанке и ватнике. Он лишь поправлял лямку котомки, висящей на правом плече, да переступал с ноги на ногу. Я поняла, что настал и его час! Кубарем скатилась с лестницы к ребятам:

– Пашенька на фронт уходит!.. Сейчас! А вы!? – и задохнулась от плача и возмущения! Мальчишки опешили:

– Да ну?! Пашенька – на фронт!? Врешь!

– Исча..., – я запнулась, – тебя Мотя плачет! – и решительно сказала. – Пошли!

– Помогите, ребята! Думал спит, хотел потихоньку! Не вышло! Да ты че, мать? Чай, не я один!? – говорил Пашенька.

– Ну что вы, тетя Мотя! Наши отцы на фронте, ничего! Пишут! Дадут фрицу прикурить! Вернутся! И Пашенька вернется! – наперебой уверяли мальчишки.

– Мой папа третий год воюет и ничего! – сказала я. – Вернется! Вернется он! – и погладила ее по голове. Она упала в сбитый половик лицом и затихла. Мы подняли ее и усадили на кровать.

Павел пошел к двери и, оглянувшись, тихо сказал: "Не реви, мать! Ворочусь я!"

И лицо у него было не глуповатое, а хорошее, доброе.

В апреле 45-го пришла на него похоронка. Погиб он нелепо. Служил в хозвзводе ездовым и заблудился в тумане. Заехал в лесок, где недобитые фрицы скрывались. Приткнули они его штыком к мешку. Так и пришла лошадь к лазарету.

Тетя Мотя слегла. Мы с друзьями после школы бегали к ней. Топили буржуйку, отоваривали карточки. Я стирала. Поправившись, она сурово посмотрела на нас: "Спасибо! Но больше не ходите".

"Разве мы виноваты, что он погиб?" – хотела я спросить, но промолчала.

Кончилась война. Отец вернулся, отменили карточки. Все еще трудно было жить, но можно. Нам дали хорошую квартиру. Сухую, светлую, теплую. Но мама стала болеть. Война ушла в прошлое, но продолжала подтачивать мамины силы изнутри. Мама пожила в новой квартире всего три месяца. На кладбище кто-то обнял меня. Тетя Мотя грустно смотрела на меня:

– Поплачь, дочка! Это проклятая война, Исчадие Ада, осиротила нас! Пусть никогда не повторится эта лихая година!

Литературное Кстово


Припорова Валентина Ивановна

Припорова Валентина Ивановна (Скрипкина) родилась в 1934 г. в г. Горьком. В 1956 году окончила ГГПИ. Работала учителем русского языка и литературы в д. Черново Воскресенского района и в школе № 7 города Кстово. подробнее...

Басни

платформы браузерных игр http://theonlinegames.ru/top-mmorpg/luchshie-brauzernye-igry

Летопись родного края

 

Контакты

У Вас есть вопросы, пишете стихи или прозу? Может Вы хотите дополнить имеющуюся на сайте информацию или сообщить об ошибках? Мой адрес электронной почты: akulgin@ya.ru
Контактный телефон: 8 904 920 95 90, Александр Кульгин

2008 - 2015,«Литературное Кстово». Исключительные права на материалы, размещённые на интернет-сайте www.prokstovo.info, в соответствии с законодательством Российской Федерации об охране результатов интеллектуальной деятельности не подлежат использованию другими лицами в какой бы то ни было форме без письменного разрешения правообладателя.

Prokstovo.info: Литературное Кстово